Не с Ухаковой ли кухни это блюдо?

И о чем будет кричать завтра его газета? Так, значит, об этом уже трезвон идет, я с досадой отшвырнул газету.

Эрма читала, не веря своим глазам. Я и драка? Возможно ли это? Почему я ей ни слова об этом не сказал? И с кем? С Ухаком? Неужели я действительно так избил его, как описано в газете? Как я мог быть таким грубым и бессердечным? Уж не из-за нее ли все это произошло? Нет-нет, не надо скрытничать. Но почему же я ничего ей об этом не сказал? Еще окажется, что она во всем виновата! О господи, не хватало только, чтобы из-за нее дрались .

Мысленно она уже представляла нас тетеревами, сцепившимися из-за нее, курочки. На миг мы оба, я и Ухак, выросли в ее глазах, хотя мой противник, как сторона пострадавшая, заслуживал большего сочувствия, а, стало быть, и оправдания. Едва Эрма представила себе раненого, как в ней проснулись инстинкты сестры милосердия. Я же, наоборот, заслуживал в ее глазах одного лишь презрения: ведь я не только был жесток с ней, Эрмой, я проявил жестокость и грубость по отношению к одному из ее друзей. Мне пора было уходить.

Я вышел за калитку. Уже сгустились сумерки, зажглись первые огни. Куда идти? Я прохаживался какое-то время взад-вперед, не спуская глаз с калитки. Мне казалось Эрма должна вот-вот появиться, чтобы я мог молча проводить ее, куда бы она ни пошла. Но Эрма не показывалась. И я инстинктивно побрел обратно к садовому домику.

Я отворил калитку и зашагал между рядами яблонь. Однако входить в дом все же не стал, а, свернув налево, быстро направился по мокрому снегу к беседке, где сел на подсохший край стола и, погрузившись в странное оцепенение, стал слушать.

Эрма играла. Разучивала что-то по частям, повторяла, начинала сначала. И конца этому не предвиделось. Неужели моя жестокость действительно лишь усилила ее суеверие? Когда же наконец порвется паутина, опутывающая руки Эрмы? Я вздрогнул. Звуки, доносившиеся из дома, были мне знакомы. Да ведь это же. Бетховен! Стало быть, вот каким пластырем она залечивает теперь раны Ухака!

Усталый и расстроенный, я засунул руки в карманы пальто и, подняв воротник, стал в отчаянии напевать и насвистывать, вторя доносящейся из дома мелодии. Один пассаж Эрма разучивала прямо-таки невыносимо долго.

• Не с Ухаковой ли кухни это блюдо?
• Я делал все.
• Я не сразу узнал этот голос по телефону.
• Ее длинную шею и удивительно нежную кожу.
• Как в гимназические годы.
• Она добавила интригующе:
• Гостья моя сразу умолкла.
• Я не мог продолжать.
• В пятницу вечером.
• Да сплетни!
• Завидев сидящих.
• Садитесь, справьте с нами тризну.
• Курбан подошел к женщине.
• Он ехал не спеша на своей черной лошади.
• Сюда скачут.
• Жена твоя.
• Ну говори, какое же?
• В это время.
• Пусть сойдутся сильные народа!
• И говорил он так неспроста.
• Я думаю.
• На лбу у Каушута выступил пот.
• Поверят ли так же они Каушуту?
• Мы ничего не поняли.
• В таком случае.
• Что это значит, хан?!
• Остановитесь, нечестивцы!
• Непес-мулла подошел к Каушуту:
• Нет, сынок, нельзя.
• И лица тоже нет.
• Все по своим паям, расходись!
• А вы стойте тут!
• Так как делать больше было нечего.
• Но одна скорость еще ничего не давала.
• Вот он и есть, хан-ага.
• После долгих приветствий.
• Глаз которому вынули.
• Завтра мне и скажете.
• Но в улыбке его можно было прочитать.
• Должны знать.
• Это была первая его улыбка.
• Вы тоже благополучно проснулись?
• Ведь сдохнет от злости!
• Теперь можешь начинать.
• Тогда чья же она?
• Можешь считать, что ты один.
• До чего же я любила ее.
• Да нет, как-то еще не думал пока.
• В кибитке была биби Мерьем.
• Или это не так?
• Ну, аллах ему в помощь!
• Но женщина ему отвечает.
• Лица у обоих были грустные.
• Оттуда, что я не слепой и не глухой.
• На улице было не слишком холодно.